Посмотреть вложение 2406599
Январь 6-28
Иногда самые смелые истории живут только в памяти или в воображении.
Совсем скоро появится пространство, где можно рассказать о запретном, дерзком и сокровенном, стирая грань между реальностью и фантазией.
Условия участия
Каждый участник должен написать текст от 500 символов. Реальную или выдуманную историю.
Полная свобода в выборе конкретной темы, главное в эротической тематике.
Участникам дается полная свобода, это может быть тройничок, секс с незнакомцем в лифте, ночь в секс-клубе, опыт в поезде, секс с бывшим в примерочной, игра с воском и льдом на кухне в 3 часа ночи, встреча с «демоном» в отеле, секс на крыше под дождём и вообще всё, что угодно.
Критерии оценки
Чувственность и эротическое напряжение
Передает ли работа атмосферу желания, флирта, игры? Возбуждает ли она воображение, оставаясь утонченной?
Креативность идеи
Оригинальность. Работа должна удивлять нестандартным подходом!
Эмоции и настроение
Ссылка на правила------->
Ветка для отзывов ------->
Призовой фонд– $1200
1 место 500$
2 место 300$
3 место 200$
Утешительные 200$
Готовы написать то, о чём обычно молчат?
Ожидал увидеть в этом конкурсе дичайшее порево, заставляющее незамедлительно предложить руке прогуляться куда-то в район ширинки, – и такие работы, пожалуй, тоже были. Но оказалось, что не я один вижу это задание несколько иначе. А посему предлагаю вам осилить свою историю. Такую же реальную, как операцию по угону президента одной латиноамериканской страны.
РАЗРЕШИТЕ ОБНЮХАТЬ ВАШУ ЛОДЫЖКУ?
ЧАСТЬ 1: Два ассенизатора в выгребной яме
Этот долбаный Барсик опять что-то унюхал. Трясёт филейной частью, уткнулся мордой в куст у подъезда, чем-то причмокивает и с удовольствием хрюкает. Ну как обычно, примерно все наши прогулки проходят по одному сценарию. Я уже представил, как тащу домой вонючий, липкий от чего-то шарик. И в этот момент из подъезда выпорхнула она.
Новая соседка из квартиры на этаж ниже моей со своим йоркширским терьером. Тем самым пушистым, днём и ночью лающим на любой чих и пук комплексом Наполеона в собачьем обличии, на которого Барсик посмотрел как на живой, раздражающий мячик. И, признаюсь честно, не только он.
– Да иди ты сюда, блин! – прошипел я, чувствуя, как поводок натягивается.
Но не успел. Мой пёс издал звук, средний между хрипом трактора и ворчанием недовольного деда, и сделал решительный рывок. Поводок вырвался из пальцев. Всё. Шоу началось.
Сложно назвать дракой противостояние бульдозера и сигнализации. Барсик, тяжело дыша, приближался с намерениями, ясными только ему. Йорк, по обыкновению визжа, носился вокруг, не решаясь подойти, но и не собираясь идти на уступки. Они обдавали друг друга брызгами слюны и ноябрьской грязи. А мы в моменте застыли по разные стороны этого эпицентра идиотизма, в душе определённо проклиная незадавшуюся прогулку и друг друга.
– Цезарь, фу! Стоять! – крикнула она. Голос раздражённый, точь-в-точь такой же, как у меня внутри. Цезарь. Ну конечно. У неё – Цезарь. У меня – Барсик.
Я пробежался по ней взглядом, пока мой неваляш пытался понять, можно ли это трясущееся, но при этом активно матерящееся на своём собачьем создание просто придавить лапой.
Матерчатые штаны, какие-то старые. Большая кофта, под которой не поймёшь, есть ли там вообще тело. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Впрочем, меня тоже вряд ли можно было поместить на обложки модных мужских журналов
: мятый домашний свитер сомнительно сочетался со спортивками возможно даже Адидас, кроссовки на босу ногу, на подбородке щетина, которую я сегодня брить поленился. Встреча двух ассенизаторов в выгребной яме, ей Богу.
– Извините, – буркнул я, вступая в лужу, чтобы схватить Барсика за ошейник. Холодная вода тут же залилась за шнуровку кросса. Идеально.
– Да ничего, – отрезала она, ловко подхватывая своего Цезаря, который, кажется, только этого и ждал, чтобы вознестись на руки и продолжить вопли с высоты. – Только в следующий раз вашего… слонопотама лучше на поводке держать.
– Слонопотама? – я выпрямился, всё ещё держа в руках девять кило упрямого, хрюкающего мяса. – А ваша сирена с лапами что, эталон воспитанности?
Она оценивающе посмотрела на меня. Как на очередную помеху в череде помех.
В её взгляде не было ни капли интереса. Только усталость и лёгкое презрение. Но когда она моргнула, я на секунду поймал отражение уличного фонаря в её глазах – два жёлтых острых огонька в этой серой картине.
– Хорошо хоть не эталон хамства, – тихо отчеканила она. Развернулась и пошла, неся под мышкой тявкающий комочек, теперь уже точно героически одержавший верх.
Я стоял, с водой в кроссовках, с хрюкающим в руках псом, и чувствовал, как по спине разливается знакомая волна чистого, неподдающегося сомнению раздражения. Отлично. Просто замечательно. Теперь у меня есть личный враг. С йоркширским терьером по кличке Цезарь. И, чёрт побери, с довольно цепким взглядом, который почему-то не выходил у меня из головы, пока я тащил Барсика в лифт.
Взгляд, который мне бы хотелось ощущать на себе каждое завтра.
ЧАСТЬ 2: Узел развязался
Война была объявлена. И что-то во мне, глубоко и подло, саботировало все попытки её избежать. Раньше я гулял с Барсиком где угодно, только не у подъезда. Теперь же мои ноги, будто сами по себе, выводили нас на тот самый пятачок асфальта, где всё и началось. А там, глядишь, и дверь откроется. Я убеждал себя, что это просто удобство – ведь дом в двух шагах. Но где-то на подкорке того, что у нормальных людей зовётся мозгом, уже знал: я стою здесь, чтобы её увидеть. Обменяться парой реплик, пусть даже немного колких. Как будто эта вражда стала единственным острым перцем в уже давно прокисшей и дурнопахнущей каше моих дней. Являлся я на наш пятачок с тупым упрямством бульдога, как на работу. Ждал. Через 3-4 встречи ожидание было уже недолгим – Цезарь под надзором хозяйки отправлялся на променад в начале девятого утра и после ужина около 8 вечера. И когда дверь открывалась, и из неё появлялась она со своей визжащей перхотью сурриката, в груди что-то щёлкало:
«А, вот и она. Ну-с, начинается» –
и я тут же ловил её взгляд, в котором уже висело невысказанное «О, опять эти!», эту странную,
уже знакомую, язвительную живость между нами. Без этого всё было серым. А я совсем не любил серый цвет. Так это и стало моим дурацким ритуалом. Бессмысленным, но совершенно необходимым.
Но одна наша прогулка не стала очередным витком рутины. Начался дождь – резкий, колючий, срывающий с крыш остатки первого снега и превращающий и без того непрезентабельный двор в одно большое грязное месиво. Мы оба, сильно не раздумывая, рванули под наш козырек у подъезда. И оказались в тесной, мокрой ловушке. Притихший Барсик сгрудился у моих ног, Цезаря, как истинного императора, погрузили на ручки.
Воздух густо пах влажной шерстью и её шампунем – даже удивительно, как он перебил ароматы мокрых псин, но я отчетливо уловил запах цитруса, резкий и цепляющий. Я смотрел, как капля с пряди её волос сорвалась и, побежав по шее, исчезла под воротником. И, словно мой взгляд стал сигналом для Цезаря – этот перфоратор сумасшедшего соседа, не выносящего тишину даже после 11, – с силой дёрнулся с её рук. Но рванул он, как оказалось, за невесть откуда и зачем вылезшим котом и, описав дугу вокруг нас, влетел поводком мне между ног. Не успел я ругнуться, как она уже была рядом, наклонялась, её пальцы торопливо рылись в узле у моей щиколотки. Я смотрел на макушку её головы, на ту самую выбившуюся прядь, и думал, что сейчас… что-то произойдёт. Например, я опущу руку и коснусь её шеи. Да просто чтобы проверить, горячая ли она.
– Дурак же ты, дурак, – шипела она на свою собаку. Но слова висели в воздухе между нами, как будто адресованы нам обоим. Хотя кто знает, моё тоже поведение порой нельзя назвать эталоном высокой интеллектуальности. Но на котов хотя бы не кидаюсь, что уже можно считать успехом.
Узел развязался. Она выпрямилась. Мы оказались так близко, что я видел, как расширились её зрачки в вечерних сумерках. Чёрные, бездонные дыры, куда так и хотелось провалиться.
Взгляд её вновь скользнул по мне. И в нём не было прежнего ледяного презрения. Было усталое, но живое любопытство. Как будто она впервые посмотрела на меня не как помеху, а как явление природы. Столь же бесполезное и непонятное, как её йорк, но уже не совсем враждебное. Но потом быстро перевела его в сторону разбушевавшейся за козырьком непогоды.
– Ненавижу ноябрь, – внезапно сказала она, глядя в серую пелену. Не мне. Просто в пространство.
– Почему? – спросил я, сам удивившись, что вступил в диалог без повода для конфликта.
– Всё грязное. Всё мокрое. И кажется, что это никогда не кончится.
Я посмотрел на неё. Прядь волос, выбившаяся из пучка, теперь прилипла к виску. Капли дождя застыли на ресницах. Без кофты, в простой футболке, она казалась меньше. И холодной. Она перебирала поводок пальцами. Длинные пальчики с вырвиглазным, но, впрочем, очень ей подходящим лаком на ногтях.
– У Барсика от этой сырости лапы воняют старыми носками, – выдавил я из себя. Не знал, что ещё сказать.
Она вновь на меня повернулась. Уголки её губ сооружали улыбку, переползающую в сдавленный смешок.
– Да уж, Цезарь в такие моменты тоже сомнительный аромадиффузор.
Считая свою дальнейшую миссию по собачьему, да и собственному моциону невозможной, мы молча вошли в подъезд. Лифт, в который мы не менее молча вошли следом, показался размером со спичечный коробок. Воздух пах мокрой шерстью, землёй и её шампунем. Я смотрел на табло с циферками этажей, чувствуя её взгляд у себя в профиль.
Он был цепким. Он был... изучающим.
Когда дверь открылась на её этаже, она вышла, не оборачиваясь.
– До завтра.
Не «пока». Не «до свидания». «До завтра». Как констатация неизбежности.
Дверь лифта закрылась. Я остался один с Барсиком, который тут же начал чесаться об мою ногу. А в голове, вместо привычного раздражения, гудела одна мысль: она права. Завтра обязательно будет. И от этой мысли стало как-то очень тесно в этой кабинке. И мне совсем не хотелось, чтобы эта мысль оказалась неправдой.
ЧАСТЬ 3: Я принесу тебе свой градусник
Но утром её не было. Я вывел Барсика в начале девятого – наш пятачок пустовал. «Наверное, проспала», – подумал я, но внутри что-то подсказывало, что дело не усиленной давке подушки. Вечером я уже вышел сильно загодя. Дверь подъезда периодически открывалась, запускала и выпускала людей. Но не её. Я простоял десять минут, выкурил две сигареты, пока Барсик с тоской наблюдал за голубями и явно проклинал непутёвого хозяина, зачем-то решившего от души его поморозить. «Ладно. Значит так надо» – подумал я и уже развернулся домой, когда услышал скрип.
Дверь открылась. Она вышла. Не стремительно, как обычно, а медленно, будто каждый шаг давался с усилием. И вышла, конечно, не одна. Цезарь плелся следом, волоча поводок. Он не носился, не тявкал. Он просто семенил, поджав хвост, и время от времени поскуливал – тонко, жалобно, совсем не по-императорски.
Мы оказались в двух метрах друг от друга, кивнули друг другу. Воздух был холодным, мартовским, но явно не это заставляло её дрожать как от крещенского мороза.
– Что с ним? – я не мог удержаться от напрашивающегося вопроса.
– Не знаю, – в её голосе прозвучала та самая совсем не скрываемая паника. – Вялый весь день. Не ест. Только пьёт.
Она выглядела потерянной.
В тех же матерчатых штанах, но в темном, облегающем свитере, под которым очень даже угадывалось тело.
– Давай дойдём до меня, – сказал я, неожиданно даже для себя. – У меня есть ромашка. Для желудка. И градусник. Хотя… у меня ведь и нет его.
Она посмотрела на меня. Не презрительно. Не оценивающе. Искательно. И кивнула.
В моей квартире пахло кофе, псиной и одиночеством. Барсик совсем негостеприимно пулей унёсся на свою любимую лежанку и сделал вид, что спит. Иногда он бывает весьма мудр. Впрочем, Цезарь забился в угол прихожей, дрожа и не проявляя к роскошному ложе бульдога никакого интереса.
Мы устроили наш импровизированный медпункт на кухне. Она держала Цезаря, а я пытался заглянуть ему в пасть, потрогать живот. Он был надутым и похожим барабан.
«О, да если бы ты был человеком, то я бы предположил, что в тебе минимум пачка «Сибирской коллекции». Хотя бы в голове должен был сохраняться оптимистичный взгляд на дерьмовастенькую ситуацию.
– Кажется, просто съел какую-то дрянь и газы, – пробормотал я, отводя руку.
Наши пальцы случайно соприкоснулись над спиной собаки. Но не отдернулись. – Надо сперва активированного угля дать. Растолочь.
– У тебя же есть? – спросила она, и в этом простом вопросе было столько беспомощности, что что-то во мне дрогнуло.
– У меня как в Греции, – я усмехнулся, – есть всё.
Пока я толок таблетки в ложке, она сидела на табуретке, гладила Цезаря по голове и молчала.
– Спасибо, – тихо сказала она, когда я подал ей чёрную жижу в миске. – Я… я думала, ты скажешь, что я сама виновата и уйдёшь.
– Даже и не думал, – честно ответил я. – Барсик в прошлом году сожрал пакет, я понимаю, каково это.
Закрепив эффект ромашковым отваром, мы переместились в комнату – ждать. Она – на краю дивана. Я – в кресле.
Между нами – три метра ковра и вся наша неловкая история.
Прошло полчаса. Цезарь, кажется, уснул у неё в ногах, свернувшись калачиком. Напряжение в воздухе сменилось другой тягучестью – усталости и чего-то ещё.
– Кажется, легчает, – прошептала она, глядя на собаку. Потом подняла глаза на меня. – Мне пора.
Но не встала.
Я тоже не двинулся.
Смотрел на неё. На ту самую прядь, которая снова выбилась. На тени под глазами. Хотя, возможно, это были синяки. На губы, слегка приоткрытые от усталости.
– Останься, – сказал я. Голос прозвучал хрипло. – На всякий случай.
Она не ответила. Просто смотрела. В её взгляде было понимание. Она встала. Но не по направлению к двери. Сделала два шага через те три метра ковра, которые разделяли нас, и остановилась перед моим креслом.
– Ты очень странный, – сказала она. И опустилась на колени перед креслом.
Кажется, решение было принято.
Первый поцелуй был скорее вопросительным.
Просто лёгкое прикосновение, замершее на грани – отстраниться или же погрузиться поглубже. Он не стирал грани, он их прощупывал. Её губы были сухими и мягкими. Мои руки сами нашли её лицо, её виски, её шею. Она вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот, её белые от напряжения пальцы вцепились в подлокотники моего кресла.
Да, мы определённо выбрали второй вариант.
Мы не падали на ковёр сбитыми кеглями. Мы просто постепенно сползли с кресла на пол, рядом, не разрывая контакта. Её свитер оказался на моём полу. Мой худак – где-то рядом. Было тесно, неудобно, колено упиралось в ножку стола. Где-то во сне поскулил Цезарь. Барсик тяжко вздохнул и тактично отвернулся к стене. Повторюсь, иногда это была чертовски умная собака.
И в этой нелепости, среди собачьей шерсти и пыльного пола, было что-то очень настоящее.
Не запретное и дерзкое развратное порно, какое вероятно хотели бы увидеть читатели этой работы, а просто человеческое. Сокровенное и честное.
Потом мы лежали на спине, плечом к плечу, глядя в потолок. Дышали неровно. Рука её лежала на моей груди, пальцы слегка шевелились, будто проверяя реальность.
– Он храпит, – тихо сказала она, кивая в сторону Цезаря. В её голосе прозвучало облегчение. Собака храпела ровно, по-здоровому.
– Зато мой не храпит, – ответил я, глядя на своего Барсика, который действительно спал в благородной тишине.
Она повернула голову и посмотрела на меня. И теперь в её глазах был спокойный, усталый свет. И нежность.
– Завтра, – сказала она, – я принесу тебе свой градусник. На всякий случай.
Через месяц на ошейнике Барсика висел такой же дурацкий бантик, как и на аналогичном аксессуаре Цезаря. А мы с ней уже не жили на разных этажах. Мы пили утренний кофе на одной кухне, и она больше не называла Барсика слонопотамом (только изредка). Она называла его «нашей славной сарделечкой». А я её Цезаря – «наш ворчливый император». И это, чёрт возьми, звучало почти с любовью. Почти по-семейному. Стоп.
Мы же уже и были этой самой семьёй.
P.S. Ну и, конечно, всем участникам удачи!
